рил свои телефонные аппараты лишь по окончании процесса. Он заподозрил неладное, потому что адвокаты защиты всякий раз оказывались в курсе его следующих ходов и предвосхищали их. Но тут, черт побери, дело совсем другое.
   - Наверное, они струсили, - предполагаю я.
   - У них уже полные штаны, но это не должно тебя успокаивать. В Мемфисе они чувствуют себя как рыба в воде. В вашем округе компенсации за моральный ущерб вообще, по-моему, не присуждают.
   - Так что вы предлагаете?
   - Хватай деньги и сматывай удочки.
   - Не могу. И не хочу. И моя клиентка не хочет.
   - Что ж, пусть так. Тогда пора преподать этим молодцам урок. Где твой магнитофон? - Макс вскакивает со стула и возбужденно мечется по залу. На стене весит грифельная доска - профессор готов прочитать мне лекцию. Я достаю из портфеля магнитофон и ставлю на стол. Ручка и блокнот тоже наготове.
   Макс с ходу берет быка за рога, и в течение часа я еле успеваю записывать, а заодно забрасываю его вопросами. Профессор вещает обо всем: о моих свидетелях, о свидетелях противника, о документах, о всевозможных тактических уловках. Он досконально изучил все присланные материалы по делу Блейков. Его мечта - пригвоздить "Прекрасный дар жизни" к позорному столбу.
   - Главное прибереги напоследок, - добавляет профессор. - Я имею в виду последнюю видеозапись этого несчастного парнишки. Наверное, выглядел он прескверно.
   - И даже хуже.
   - Чудесно. Именно такой образ должен запечатлеться в мозгах присяжных. Если все пойдет по нашему плану, то свою часть ты свернешь за три дня.
   - А потом что?
   - Потом посмотришь, как они попытаются отвертеться. - Вдруг Макс умолкает, тянется через весь стол за какими-то бумагами и придвигает их ко мне.
   - Что это?
   - Новая форма страхового полиса "Прекрасного дара жизни", выданного прошлым месяцем одному из моих студентов. Я сам внес первый взнос, а в январе мы уже его