пление. Из отведенного мне на заключительное слово получаса я сэкономил десять минут, и сейчас, подходя к ложе присяжных, я улыбаюсь. И говорю, что, возможно, в один прекрасный день тоже сумею выступать столь же ярко, как мистер Драммонд. Он блестящий адвокат, один из лучших во всей стране. Я безмерно уважаю его и склоняю перед ним голову.
   Но у меня есть пара замечаний. Во-первых, "Прекрасный дар жизни" признал свою не правоту и готов даже выплатить двести тысяч долларов в порядке компенсации. Почему? Да потому, что сейчас они кусают ногти, молясь, чтобы им не пришлось выложить куда большую сумму. Во-вторых, признал ли мистер Драммонд эти ошибки и выразил готовность выплатить двести тысяч, обращаясь к присяжным в понедельник утром? Нет, нет и ещё раз нет. А ведь уже тогда он располагал всеми фактами о не правоте своего клиента. Так почему же он не признал это? Почему? Я скажу: потому что надеялся скрыть от вас правду. Теперь же, когда вы все узнали, его клиенты прикидываются покорными овечками.
   Напоследок я иду на откровенную подначку. Я говорю:
   - Если вы примете решение о взыскании с "Прекрасного дара жизни" двухсот тысяч долларов, то лучше отмените его сразу. Нам эти деньги не нужны. Они требовались на операцию, которая так и не состоялась. Если вы не считаете, что "Прекрасный дар жизни" заслуживает наказания, то пусть эти деньги останутся у компании, а мы все мирно разойдемся по домам. - Шествуя вдоль барьера, я поочередно заглядываю каждому из присяжных в глаза. Нет, они меня не подведут.
   - Спасибо, - говорю я и возвращаюсь к Дот. Судья Киплер напутствует присяжных, а меня тем временем охватывает пьянящее облегчение. Никто мне не было так легко и свободно. Все - нет больше ни свидетелей, ни документов, заявлений и ходатайств, нет слушаний, вопросов и протестов. Прощай, волнение по поводу того или иного присяжного. Я делаю глубокий вдох и блаженно откидываюсь на спинку стула.