ко мне вплотную, но я отмахиваюсь. Я и остальных-то вполуха слушаю, так беспокоит меня состояние моей клиентки. Она уже почти рыдает.
   Краешком глаза я замечаю, как Драммонд и его прихвостни спешно покидают зал, навьюченные, как мулы. Мы так и не обменялись ни единым словом. Дорого я дал бы за то, чтобы обратиться сейчас в муху и поползать по стене в конторе "Трень-Брень".
   Стенографистка, пристав и секретарь собирают свои бумаги и также покидают зал. В опустевшем помещении остаемся только мы с Дот и Деком. Мне нужно заглянуть к Киплеру, чтобы поблагодарить его за опеку и поддержку. Пока же я держу за руку Дот, которая рыдает в три ручья. Дек сидит рядом и помалкивает. Я тоже молчу. Глаза мои застилают слезы, сердце щемит. Дот эти деньги ни к чему. Ей бы сына вернуть.
   Кто-то, должно быть, пристав, выключает свет, и зал погружается в полутьму. Ни один из нас не шевелится. Дот понемногу успокаивается. Она утирает слезы с помощью моей салфетки, а иногда и просто тыльной стороной ладони.
   - Вы уж меня извините, - говорит она наконец сдавленным голосом. Больше задерживаться здесь она не хочет, и мы уходим. Я похлопываю её по руке, а Дек собирает наше барахло и распихивает его по трем портфелям.
   Мы выбираемся из сумрачного зала в облицованный мрамором коридор. Уже почти пять часов вечера и народу, по случаю пятницы, раз, два и обчелся. Ни видеокамер, ни репортеров, ни толпы - никто не встречает адвоката-триумфатора.
   Нас вообще никто не замечает.
  
  Глава 50
  
   Наша контора - последнее место на свете, куда мне хочется сейчас идти. Я настолько устал и оглушен, что и в бар меня не тянет, тем более что рядом только Дек, который и капли в рот не берет. Вдобавок я прекрасно понимаю, что всего от пары рюмок вырублюсь напрочь. Надо было, конечно, организовать какую-нибудь вечеринку, но, имея дело с присяжными, никогда нельзя наперед рассчитывать на успех.
   Может, наверстаю