е такие же распухшие и бесформенные, жевать больно. Мы сидим, прислонясь спинами к стене и вытянув ноги, на её односпальной кровати и пощипываем пиццу. По небольшому телевизору "Сони", установленному на комоде напротив нас, крутят какой-то старый вестерн с Джоном Уэйном <Киноактер (1907-1979), прославившийся исполнением ролей ковбоев и других "крепких парней">.
   Келли сидит босиком, на ней тренировочный костюм мышиного цвета, и мне виден тонкий шрам на её правой лодыжке - след прошлогоднего перелома. Келли вымыла голову и соорудила на затылке "конский хвост". Ногти выкрасила в ярко-алый цвет. Она бодрится и пытается поддерживать беседу, но то и дело морщится от боли. Разговор не клеится. Меня никогда не избивали до полусмерти, и мне сложно представить её ощущения. К физической боли-то и мне, конечно, не привыкать, но вот познать страх, угнездившийся в её голове, крайне затруднительно. Интересно, на каком этапе этот выродок решил, что с неё хватит, и прекратил экзекуцию, чтобы полюбоваться на свою работу?
   Я гоню эти мысли прочь. Я не расспрашивал об этом Келли, да и сейчас не собираюсь. От Клиффа пока ни слуху, ни духу.
   Пока Келли познакомилась только с одной из затворниц этого приюта, как его здесь называют. Это уже не слишком молодая женщина, мать троих детей-подростков, которая настолько забита и запугана, что не в состоянии связать и нескольких слов. Она занимает комнату по соседству. В доме тихо, как в склепе. Келли только один раз покинула свою конурку, чтобы посидеть на заднем крыльце и подышать свежим воздухом. Она пыталась читать, но это ей трудно. Левый глаз совсем заплыл, а в правом то и дело двоится. Врач, правда, уверяет, что все пройдет.
   Время от времени Келли плачет, и я всякий раз клянусь, что больше её в обиду не дам. Пусть даже мне придется собственноручно прикончить этого ублюдка. Я настроен решительно. Мне кажется, я и правда готов вышибить из него мозги.