олку выражал свои восторги; теперь он
  плелся, смиренно потупясь, с блаженным видом кающегося грешника.
   Когда оба улеглись на нарах, Джексон подал в темноте голос:
   - Завтра обряд посвящения...
   - Знаю, - отозвался Филип. - Слыхал, объявляли.
   - Ну и как, вступаешь?
   - Наверно, - сказал Филип. С Джексоном откровенничать не стоило.
   - Что-то голос у тебя не очень уверенный!
   - Ну а ты сам-то как? - спросил Филип, предвидя ответ. Его вполне можно
  было прочесть на физиономии новобранца.
   - Вступлю! - ответил Джексон. - В первый раз понял, зачем жить и как
  дальше... Только во имя Господа и Америки. Узловая, ударная фраза Эрика.
   - Молодец! - похвалил Филип.
   Наступило долгое молчание, затем снизу до Филипа донеслось приглушенное
  бормотанье молитвы. Лежа над Джексоном, Филип изо всех сил старался не
  спать, ожидая, когда тихое бормотание вверху перейдет в мерное посапывание.
  
  ***
  
   Филип, тихонько прикрыв за собой дверь, вышел из хибары; небо было усеяно
  звездами. Слева высилась черная как смоль громада Зубчатой Вершины; огромный
  гранитный монолит будто гигантским, пришедшим из глубины времен занавесом
  закрыл мириады звезд. В лагере было тихо, пусто, темно; амбар и прочие
  строения чернели посреди мрака.
   Филип решил, что одежда и вещи, по-видимому, должны храниться в длинной,
  без окон дальней пристройке к административному корпусу. Пристройка тянулась
  от торцевой стены приземистого дома-ранчо, и видно ее было только от душевой
  и туалетов,