ять не изменяет, единственная дверь - в
  длинной стене, обращенной к амбару. Но там самое открытое место. Выбора не
  было. Филип прислушался, силясь уловить малейшее человеческое присутствие,
  но ничего не услышал, только ветер шуршал в листве деревьев. Филип закусил
  губу: единственным желанием было отказаться от замысла, вернуться в свою
  лачугу. Можно переждать, потянуть, не вызываться, когда начнется
  торжественное произведение в члены. Придется им его отпустить. А что, если
  не отпустят? Сара подобное тоже не исключала. Когда один из мунистов решил
  выйти из секты, было так подстроено, что свои однокашники учинили ему
  судилище. Целый день его допрашивали, травили, терзали, после чего как
  отступник он был изгнан из Территауна, форпоста мунистов в штате Нью-Йорк, и
  после всего этого кинулся под поезд. Останки его отбросило чуть не за
  полкилометра от полотна Центральной Нью-Йоркской железной дороги.
   Сделав над собой усилие, Филип выпрямился и рванул бегом по вязкой грязи,
  при каждом прыжке ощущая, как наливаются, точно свинцом, его солдатские
  бутсы "походницкого" образца от налипавшей с чавканьем земли. Забежав за
  угол пристройки, остановился, впиваясь взглядом в площадку с флагштоком.
  Никого. Двинулся дальше, дошел до двери; сердце стучало, как молот.
   Дверь заперта. Иначе и быть не могло! - пронеслось в голове. Хоть бы он
  заранее чуть-чуть поломал голову, обдумывая побег, ясное дело, учел бы такое
  обстоятельство. Снаружи на