аты; мысли о
  будущем внушали ужас. Оставалось единственное - вспоминать...
   Она сидит, скрестив ноги, на широком плоском камне и как завороженная
  смотрит с вершины горы на величественное святилище Бодхнатх. Вокруг огромной
  белой башни-ступы <Буддистское святилище>, расчерченные аккуратными
  бороздами расстилаются темно-зеленой гладью поля и тянутся до самых стен
  Катманду, который в миле отсюда. А еще выше - выше храма, выше города, выше
  склона, где сидит Хезер, - горы, словно громадные, воздетые к небу,
  припорошенные снегом кулаки, высоченная обитель невидимых богов.
   Откуда-то, возможно, из недр ступы, слышится звук ритуального барабана,
  его перекрывает гонг, звон которого разносится эхом по чашевидной низине,
  летит до самых Гималаев. Хезер слушает, и под мерный бой барабана губы
  шепчут, как молитву, то последнее, что еще наполнено смыслом:
   - Я Хезер Фокскрофт. Мой отец генерал Фокскрофт, я дочь генерала
  Фокскрофта. Мне двадцать лет, я нахожусь в Катманду, это конец моих
  странствий.
   Вот и весь ритуал. Но страх не проходит. Хезер старается отрешиться от
  мыслей, как учил Гуру в ашраме <Ашрам - место священных встреч индуистов> на
  Фрик-стрит: освободись от того, что есть в тебе, пусть небо и горы, и земля
  под ногами войдут в тебя, станут тобой. Пусть охватят твою плоть и
  воплотятся в ней. Забудь, кто ты...
   Но горы и небо оставались горами и небом. Вместо внутренней пустоты и
  покоя Хезер чувствовала, как