к поднимается изнутри нежное тепло и как ноет
  что-то глубоко - так бывало всегда, когда она думала о Филипе. Он далеко, на
  том конце света, но стоит ей вспомнить о нем, как воспоминания овладевают ею
  с такой силой, что с их напором не справиться даже ледяным великанам
  Гималаям, хотя они гораздо ближе, рукой подать.
   Стоит ей только пожелать - и Филип снова рядом, и он заполняет ее
  целиком. Ей слаще эта реальная боль, эта атака чувств, чем созерцательные
  мысли о горах. И значит вера, которую она так искала, ей ни к чему. И значит
  все эти годы, все ее скитания - все напрасно. Но разве мыслимо признать, что
  столько времени прошло даром, что ее поиск истины - лишь бегство от
  прошлого, больше ничего? Это ужасно, ужасно!
   Хезер плакала, слезы струились по щекам. Всю ее жизнь, весь мир, в
  котором она жила, наполняет эгоизм, вот и сейчас он правит ею! Ей хочется
  любить Филипа, ничего больше; но разве можно позволить себе такое, когда
  столько судеб вокруг и столько несчастья?
   Ей немало пришлось повидать. И парижских нищих, жмущихся от холода к
  вентиляционным решеткам метро, и слепых детей, сидящих на корточках среди
  рыночной грязи Марракеша <Город в Марокко>, старика, еле волокущего ноги,
  скрючившегося в три погибели под непомерным грузом, гамаля-носилыцика на
  мосту Галета в Стамбуле, оборванца курильщика опиума в луже собственной
  блевотины на дороге в Пешавар. Невыносимо...
   Горы молчат, не дают ответа, и Хезер захотелось