нований, - мы. А теперь давай уберем эти и подставим вон те... - И он,
  испытывая удовольствие от удачно найденного образа, показал в угол, на
  застекленный журнальный столик с изящными витыми ножками. - Ничего не скажу
  - красивые. А только рухнет стол-то. Хоть пятьдесят ставь. То-то!
   Керзон расстроенно перевел дыхание.
   - Не ко времени сдал ты нас, Палыч. Ослабли мы. Савина затравили -
  увольняется, двоих сместили, чистит Папа кадры к совету. Уж и сам попасть к
  нему без записи не могу. Зато Покровский не вылазит. Стратегствуют.
   - Вот на совете и схлестнетесь. Рублев человек мудрый. Глядишь, там
  страсти и поумерит. Палыч, дорогой! Тебе ль хандрить? Ведь какой маховик
  раскрутили. Теперь чтоб развалить - никакого тола не хватит. Разве что
  атомной бомбой. Ну ошибется Папа. Не впервой. Так набьет шишек и никому,
  конечно, ни в чем не признается, но сам же и подправит.
   - Наивняк. Иль притворяешься? Да что теперь? - Керзон как-то обмяк, и
  напористая полнота его сразу стала выглядеть усталой рыхлостью. - В общем,
  если совет не поддержит, сам подамся отсюда.
   - Уж ты-то? Какой без тебя банк?
   Образ тучного, насмешливого добряка, с момента зачатия банка с мягким
  бесстрашием оппонировавшего Папе, казался неразлучен с самим Второвым.
   - А что я? Ты-то вот соскочил. А тоже вроде был не из последних. Да нет,
  сам банкир, понимаю - всему есть цена.
   - Что ж ты по мне как по вражеской территории? - Забелин,