ни.
   Керзон высвободил неприязненно плечо:
   - Ну, прощай... тоже Палыч.
  
   Давно не пребывал Забелин в таком скверном состоянии. В худшем -
  озлобленным, затравленым даже - бывал. Но нынешнее положение, когда
  полагаешь, что делаешь единственно верное, но при общении с людьми, мнение
  которых привычно значимо, не можешь объясниться и оттого ощущаешь себя
  молчаливо оплеванным, - это было в новинку.
   - Алексей Павлович, вы ли? - окликнул его, едва вышел он из здания банка,
  маслянистый голос.
   Из-за ажурной решетки церковного дворика ему кланялась одетая в темное, с
  напущенным на лоб черным платком и с метелкой в руке Татьяна Анатольевна
  Решечкина - церковный староста. Три года назад доцент МГУ, кандидат
  химических наук Решечкина, озаренная идеей реставрации ветхой, развалившейся
  церквушки - знаменитой церкви Всех Святых на Кулишках, забросила кафедру и в
  поисках средств на реставрацию начала хождение по банкам. Ходила истово,
  будто на богомолье, мягкой улыбкой отметая недобрые насмешки. И - кто ищет,
  тот обрящет - вышла-таки на Второва.
   Полагающий себя человеком идеи, Второв, встречаясь с одержимыми людьми,
  всякий раз загорался, что собирало подле него уйму прожектеров, жадно ждущих
  денег и порой вопреки здравому смыслу их получающих. Но в случае с
  Решечкиной тяжело больной, уверовавший в последние годы Второв не ошибся.
  Тихонькая, робкая вроде бы Татьяна Анатольевна при помощи Забелина,