ели,
  благосостояние которых казалось недостижимым верхом стремлений. Чего стоил
  очаровательный бабник Пуринашвили, использовавший всякие свободные несколько
  дней, чтоб быстренько смотаться в Сочи от ненаглядной своей Лианочки. Теперь
  огрузневший, покрытый перхотью Григорий Яковлевич шумно дышал среди прочих.
  Да, не случись событий последнего десятилетия, сейчас на месте многих из них
  восседали бы такие, как они с Алешкой Забелиным. Максим встретил прямой,
  подбадривающий взгляд Наташи - умный, все понимающий взгляд. Как съехидничал
  когда-то Алеха, в Наталье, в отличие от прочих, хватает ума понять предел
  своего ума.
   - Буду краток. Есть, как сказал Юрий Игнатьевич, цель и есть средства ее
  реализации. Цель, господа совет, святая, - Максим повел плечами, в нем
  разгоралось вдохновение, - спасти нашу с вами науку, довести те великолепные
  наработки, что, будучи завершенными, составят новое слово. Оградить
  институт, нашу альма-матер, от растаскивания теми, о ком резко, но
  справедливо говорил здесь Юрий Игнатьевич. Сохранить, а где-то и
  восстановить научный костяк, обеспечить преемственность поколений, то есть
  растить, пока в силе еще такие киты, как вы, новых ученых, да наконец, и о
  земном - просто обеспечить приемлемый, - да что приемлемый? - достойный
  уровень жизни людям, вписавшим свои имена...
   Почувствовав, что заплетается в собственных словесах, Максим налил себе
  стакан нарзану.
   - Это цель.