упленную оконную раму, и пухлая его ветка лежала на скатерти
  рядом с разложенными книгами, коньяком и пучками редиса. Они сидели
  пьяноватые то ли от коньяка, то ли от майского воздуха, и Максим, не
  отпуская, держал Наташину руку.
   Через год Максим эмигрировал.
   Теперь на месте того дома из-за ажурной решетки кокетливо выглядывал
  трехэтажный особняк, с джипами на помытой брусчатой мостовой.
   Прошел теплый дождь, и грязные ручейки вытекали из сквериков на покатые
  улицы и там, сливаясь в общий мутный поток, в бесшабашном азарте, обгоняя
  одинокого пешехода, устремлялись вниз, к Котельникам.
   Да, все изменилось. Было время, когда здесь, сбегая из лаборатории,
  начинали они с Максимом рабочий день - в кинотеатре повторного фильма
  "Иллюзион" можно было увидеть американские и французские ленты
  тридцатых-сороковых, давно забытые или вовсе не шедшие в отечественном
  прокате. Если, конечно, достать билеты, что было куда как непросто. Внутри
  кинотеатра, называвшегося, видно, для конспирации, музеем, висели фотографии
  западных кинозвезд, устраивались лектории. За семьдесят копеек здесь можно
  было часа два подышать неведомым и оттого желанным иноземным воздухом. После
  "Моста Ватерлоо" впечатлительный Максим вышел с мокрыми глазами.
   - Что, птичку жалко? - подковырнул тогда Алексей.
   - Дурак. Себя жалко, - зло огрызнулся Флоровский.
   Теперь возле кинотеатра было пусто и сиро. Лишь две пожилые