ех
  сторон плотина. Прессингуй как можешь. Но имей в виду, Подлесный, Жуковича
  рядом нет. Если что, свалить прокол будет не на кого. Устал я что-то от
  пророков.
   И, с трудом сдержав накопившееся за трудный этот день раздражение,
  повернулся, не предложив даже подвести брошенного подчиненного, нажал на
  газ.
  
   ...Он еще только входил в квартиру, но уже понял, что Юли нет. И не то
  что в эту минуту. А вовсе нет. Приоткрыты были коридорные шкафы, опустел
  уставленный нехитрой Юлиной косметикой столик в гостиной.
   Как и опасался, на столе, придавленная вазой, лежала записка. Сел,
  посидел, не читая. Наконец открыл: "Алешенька, ты прости меня. Как же ты со
  мной устал! Я не из-за сегодняшнего, хотя... ради бога, что ведет нас, -
  будь добрее. Всегда - добрее! Ведь сколько зла кругом. Вижу, уже сердишься.
  Ты так много для меня сделал. Даже не представляешь, как много. С тобой я
  была женщиной, и я узнала счастье любить. Недолгое счастье. Потому что
  сегодня поняла то, о чем предполагала, - болезнь моя есть отметка Божья,
  предначертавшая судьбу. И бороться с этим, делая несчастными тех, кого
  люблю, я не имею права. Я прощаюсь с тобой, и целую все, все. И знай, ты
  живешь во мне, и всякий день, что живу, буду молиться за тебя. Прощай,
  родной! Юла".
   Забелин еще раз перечитал записку и потянулся к телефону.
   - Доктор Сидоренко слушает, - даже в домашних тапочках Сидоренко ощущал
  себя врачом.