всю жизнь себя ломаем. Всякое свежее
  чувство притапливаем. Бляданем втихаря - и на базу, зализываться.
   - Не по поводу ли Наташеньки Власовой сии страдания?
   Ораторствующего Максима будто по губам ударили.
   - Да, Наташка - это, конечно... Я ведь, как все мы, задним числом такой
  умный. А тогда? Вроде уезжаешь в другой мир. Что там ждет? Да и у Натальи
  тоже ребенок. Думалось: ну куда? Уеду, забудется... Как она? Одна, или?..
   - Не знаю, Максик. Как через полгода после тебя ушел, так и оборвал. Знаю
  только, что вроде по-прежнему в институте.
   - Да, фея была. Теперь, конечно, постарела, обрюзгла, как все мы.
  Мельгунова хоть поздравил?
   - В смысле?
   - Да ты чего, в самом деле?! - Максим вскочил. - Семь дней назад весь
  научный мир отмечал семидесятилетие академика Мельгунова. А любимый ученик,
  стало быть, и прознать про это не удосужился!
   Сконфузившийся Забелин беспокойно огляделся: "испортит ведь репутацию,
  скандалюга старый".
   И будто накаркал - из-за деревянной перегородки поднялся полный мужчина с
  недовольным, обмазанным сочащимся маслом лицом.
   - Нельзя ли потише с вашими откровениями? Тут женщины, между прочим.
   - Нельзя, - не садясь и делая быстрые знаки увидевшему его официанту,
  отказал Флоровский.
   - Что? Совсем нельзя?
   - Совсем.
   - А, ну тогда, конечно. - Мужчина неловко посмотрел вниз, на своих
  спутниц, и, оседая, произнес удивительную фразу: - Тогда что уж. Но хоть
  потише.