е спрашиваю. В газетах мелькаете, в телевизоре - как это на
  новороссе? - тусуетесь. Так что знаю, чем занимаетесь, - рынки, как теперь
  говорят, окучиваете.
   - Что так недобро, Юрий Игнатьевич? - расстроился Забелин.
   Как-то не залаживалась встреча, много раз представляемая им. Не было
  прежней близости. Ну хорошо, положим, к нему-то Мельгунов по какой-то
  неведомой причине охладел много раньше. Но Макс... Сиятельный Макс даже
  после отъезда, поразившего Мельгунова, все-таки оставался в любимчиках. И
  тоже не ощущалось прежнего тепла. Он видел, что чувствовал это и Максим. И,
  привыкший блистать в обстановке обожания, тоже испытывал явную неловкость.
   - Недобро, говоришь? - От подзабытого мельгуновского тона оба визитера
  зябко поежились. Когда на каком-нибудь совещании, конференции или - прежде -
  парткоме начинал Мельгунов говорить вот так - тихо, будто первое, обманчиво
  легкое дуновение пришедшей бури, - человека, к которому он обращался,
  охватывал озноб. Потому что многие - и справедливо - полагали, что пишет
  академик Мельгунов, что говорить, основательно, но выступает -
  уничтожающе-блестяще. Потому как из работ своих - точных, лаконичных,
  выверенных - выжимает он главное, что и составляет суть мельгуновскую, -
  страстную, обжигающую противников насмешливость.
   Забелин нередко сравнивал его с другим, в чем-то очень похожим человеком
  - Второвым. Но если Второв был испепеляющей, пышущей