шущей жаром лавой, то
  Мельгунов - едчайшей, прожигающей кислотой.
   - Недобро! - с нажимом повторил Мельгунов. - Вам для чего мозги даны
  были? Для чего мы их знаниями годами фаршировали? Чтоб вы себе стойла уютные
  состроили?! Или все-таки чтоб другим рядом с вами теплее было? Я уж не
  говорю, что себя как ученых списали, ну да - вычеркнули и забыли. А о тех,
  кто растил вас, об альма-матер вашей - не о себе, имя Мельгунова, слава
  богу, не из последних. - Он потряс сухой ладошкой. - О святом говорю - о
  науке. Вот сидите оба, холеные, друг перед другом кичитесь...
   - Юрий Игнатьич, ну поклеп же, - заерничал было Макс, но прервался под
  повелительным жестом. А Забелин и не возражал - бил Мельгунов по площадям,
  давно пристрелянным им самим.
   - Вот верите, мужики, без кокетства скажу - иной раз кажется, лучше б в
  восьмидесятых загнулся, когда подъем этот был, эйфория всеобщая. И я ведь,
  старый дурак, со всеми увлекся. Умер бы тогда - и не видел бы теперь, как
  все, что десятилетиями... Да столетиями! Не в семнадцатом году, почитай - в
  семнадцатом веке - начиналось. Чему отдался - и на глазах в ничто. С
  коллегами западными стараюсь реже видеться. Приглашают. Помочь вот даже
  предлагают, - кивнул он в сторону пачки писем, сваленных в углу "матерого"
  письменного стола. - А я не еду. Это они ко мне всю жизнь за наукой ездили.
  И чтоб я теперь перед ними с протянутой рукой!
   - Школа Мельгунова, - ностальгически