ь волю
  учителя. В конце концов надо было оставаться воином, а значит, нельзя
  бояться; тем более, что бояться было некого. И он принялся ждать.
   Прошел день, незаметно подкрались сумерки. На поляне ничего не
  менялось, только вокруг нее лес жил своей нормальной лесной жизнью.
  Затихая к ночи, прекратился ветер, давая отдых измученным за день густым
  кронам; затихли птицы.
   Конан почувствовал, что его глаза начали слипаться, веки отяжелели.
  Огромная площадка пня уютно грела тело - и он уснул, а когда проснулся,
  поляна была погружена в густой молочный туман. Где-то в кронах еще сонных
  дубов высвистывал последние ноты своей предрассветной песни соловей. И
  хотя на западе еще слабо просматривались точечки по-утреннему мутных
  звезд, на востоке небо приобрело серо-голубой оттенок и томилось в
  ожидании первых розовых лучей.
   - Я тебе не помешаю? - неожиданно услышал Конан чей-то голос.
   Он обернулся, но на поляне никого не было.
   Только туман подбирался к краям пня и, словно ударяясь о невидимую
  стену, собирался небольшими клубящимися волнами и откатывался назад в
  траву, где превращался в серебристую пыль мельчайших первых капель росы,
  оседающих на тонких зеленых стебельках.
   - Кто здесь? - спросил Конан.
   - Не бойся, - услышал он в ответ тот же голос и удивился, внезапно
  сообразив,