, знать, что можешь, помнишь, осознаешь меньше и хуже, чем
  прошлым утром...
   Даже тело - могучее, хотя уже заметно обрюзгшее тело четырехвекового
  бойца - сдавало медленнее, чем разум.
   Порой он надолго умолкал посредине фразы, мог часами сидеть, уставясь
  в одну точку. Иногда он заглядывал в комнату, где хранилась его коллекция
  оружия (единственное, что сохранилось у него из прошлой жизни, вернее, из
  прошлых жизней...). Это помогало, но - ненадолго.
   Он любовно оглаживал, перебирал старые клинки, примерялся, как
  ложится в ладонь рубчатая рукоять. Пару раз даже пробовал возобновить
  тренировки, но тут же бросал. Слишком уж тягостны были воспоминания.
   После одной из таких горе-тренировок, когда он не смог воспроизвести
  свой коронный выпад, "визитную карточку" своего стиля работы мечом, - он
  запил...
   Совсем недавно из газет ему удалось узнать продолжение истории врача,
  поставившего ему диагноз - приговор. Вернее, окончание.
   Для этого врача, оказывается, предел наступил минус - а не плюс -
  пять лет от восьмидесятилетнего Рубикона.
   В день своего семидесятилетия он заперся у себя в кабинете, оставил
  на столе нотариально заверенные распоряжения о судьбе своего немалого
  состояния и выстрелил себе в висок из маленького револьвера.
   Убить себя? Вот так, прямо, не передоверяя дело алкоголю?
   Это