ь сердечные капли. Жидкость перелилась
  в маленький серебряный стаканчик - и по ложе облаком расползся запах
  спиртного.
   Мак-Лауд выпил залпом. Несколько секунд он сидел неподвижно, потом
  глаза его прояснились. Конечно, слишком дорогой ценой доставалась такая
  ясность. Но теперь это единственный способ ее достигнуть.
   Зал коротко зааплодировал - очевидно, тенор особенно долго держал
  ноту. Да, силен у тебя голос, парень, силен, только что ж ты своим мечом
  бутафорским так рьяно размахиваешь? При твоей-то толщине и неуклюжести...
   Звонко, словно золотые монеты в подставленный шлем, падали в зал
  чеканные слова немецкой речи. Музыка облегала их, как доспех облегает
  фигуру воина.
   В последний раз немецкий язык он слышал... да, очень давно. Горит
  город, черные солдаты и черно-рыжие псы рыскают по развалинам, треск
  очередей, треск щебня под колесами бронемашин...
   На руках у него - маленькая девчушка в разорванной рубашке. И один из
  черных солдат стоит под дулом его шмайссера - того самого шмайссера, из
  которого только что влепил очередь в спину Мак-Лауду.
   Влепил - и не промахнулся. А вот теперь он обезоружен, его автомат во
  вражеских руках. И сам он - эсэсовец, самокатчик, от сапог до шеи
  затянутый в черную кожу, - стоит, пошатываясь, а на лице его борются
  гордость, страх и изумление.