й
  воин и сделал резкий выпад. - А я-то ждал...
   Обжигающая боль пронзила живот юноши. Он отчетливо почувствовал, как
  с хрустом разошлась под острой сталью кожа, пропуская лезвие внутрь тела.
   Судорогой сковало руки. Они вдруг оказались тяжелыми и
  неповоротливыми, как будто вытесанными из камня. Волна предсмертного ужаса
  и боли, прокатившись по телу, ударила в голову, расколов дневной свет в
  ослепительные вспышки. Звуки боя превратились в одну длинную низкую ноту,
  словно кто-то невидимый, не переводя дыхания, бесконечно дул в басовую
  трубу волынки.
   И вдруг боль прошла, словно ее никогда и не было. Зрение вернулось к
  Конану, но почему-то он видел только темные угли глаз в забрале медвежьего
  шлема рыцаря. Больше ничего не было. Не было неба, травы, Тугла. Все
  исчезло. Были только жгучие глаза и меч. И еще закованная в доспехи рука,
  которая провернула лезвие в ране - и Конан почувствовал, как холодная
  сталь крошит кости позвоночника. Новая волна нестерпимой боли захлестнула
  ватное тело.
   Воин выдернул эспадон из Конана Кодкелдена и улыбнулся. Пока юноша
  медленно опускался на мягкую бурую землю, черный проговорил:
   - Тебе это уже не понадобится, но ты имеешь право знать: остаться
  должен только один.
   Окровавленное лезвие эспадона взлетело высоко над головой рыцаря, но
  неожиданный тяжкий удар