та и вечерняя прохлада вдруг занимает место дневного зноя. От реки
  неподалеку ползет серой дымкой туман, окутывая дома и застилая улочки
  влажной пеленой, в которой огни окон и звуки проезжающих по бетонным
  мостовым автомобилей кажутся приглушенными и восхитительно мягкими. Но это
  все суета. Огни, беготня автомобилей, шаги людей, спешащих по домам...
  Хочется совсем другого. Хочется после теплого душа упасть в объятия
  мягкого дивана и ощутить всем телом уют меховой накидки из овечьей шкуры и
  долго пить вино, и смотреть на пламя камина, и ждать...
   Стол давно готов, сервирован к сегодняшнему праздничному ужину, в
  канделябрах горят грубые свечи, сама столешница накрыта некрашеной льняной
  скатертью... Все ждет ЕЕ появления. А она моется за толстым стеклом,
  отделяющим ванну и кухню от гостиной. Стекло мутное, и очертания ее тела
  плавны и нежны, словно размыты водой, падающей сверху из душа.
   Так бывает только в книгах и в мечтах, но так было уже двенадцать
  лет, - как один день, как первый и единственный.
   Накинув короткий байковый халат, она взъерошила и разбросала по
  плечам мокрые светлые волосы и вышла из душа. Бросив полотенце на спинку
  огромного кресла, Тесса опустилась на пушистый ковер у ног Дункана и, взяв
  с журнального столика специально приготовленный для нее высокий бокал с
  вином, спросила: