всяких неуместностей и только раз изменил своей
  линии поведения. Елена зашла в гостиницу, чтобы передать через Лоусона
  письмо в Афины. Квейль попробовал зазвать ее к себе в номер, который он
  занимал теперь один; к Тэпу и Брюеру ходили ведь девушки с пункта первой
  помощи. Квейль старался обычно быть сдержанным, но сейчас его словно огнем
  охватило, и он попросил ее зайти к нему. Она только покачала головой и
  ушла. Она видела его сдержанность и знала, что ему нравится такая же
  сдержанность в ней, а потому никогда не позволяла себе переходить
  известные границы.
   Зато почти каждый день он шагал по грязным улицам, чтобы увидеть ее и
  научиться у нее нескольким словам по-гречески, а она расспрашивала его об
  Англии и рассказывала о том времени, когда ее отец был в ссылке, и он
  молча слушал ее. Потом она сразу прекращала рассказы и расспросы, начинала
  учить его греческим словам и до упаду смеялась над его ошибками в
  произношении. Вечером при расставании они на несколько секунд отдавались
  чувству, но что хорошего, в этом, если он должен был уходить от нее,
  полный неостывшего жара, не получившего никакого выхода. И все же это были
  прекрасные дни, и они чувствовали себя легко.
  
  
  
  11
  
   Все это кончилось с налетом на Янину. Квейль услышал вой сирены около
  пяти часов утра. Он и не подумал вставать, так как сирена выла каждый раз,
  когда где-нибудь поблизости