е него, на базу
  возвращались только пятеро, и его неотступно преследовал вопрос: кого же
  именно сбили.
   Возвращение домой всегда было делом томительным. Квейль раза два
  пробовал говорить по радио, но никто ему не отвечал, и он бросил
  дальнейшие попытки. Было холодно, и ноги у него закоченели. Шея сильно
  болела, - он ударился затылком о что-то, когда выходил из первого пике.
  Квейль стал думать о Елене, чтобы дать мыслям другое направление. Она
  всегда была с ним, где бы он ни был. Он вспомнил, как она спросила: "Знают
  ли они, что делают? Знаете ли вы, что делаете?" И он ответил: "Да, я знаю,
  что делаю". Но это было не так, - он знал, что все это его не касается. Он
  знал, что вовсе не должен был быть здесь сейчас. А другие? А итальянцы на
  "Савойе"? Никто не должен был быть здесь. Мне ни до кого нет дела, - да,
  ни до кого, если никому нет дела до меня. А греки? И греки - нет. И это
  было бы великолепно. Здесь никого не должно быть - никого. Здесь должны
  быть только албанцы, а не мы, не английские летчики. Нас это ни с какой
  стороны не касается.
   А те греческие солдаты, которых расстреляли, - они должны были быть
  здесь? Нет. Касалось это их с какой-либо стороны? Да... Так о чем же ты
  толкуешь? Почему это касается греков больше, чем тебя? Ты просто не
  хочешь, чтобы тебя подстрелили. Они вот не боялись, что их застрелят, -
  так или иначе, - а тебе