то время как голова его разлеталась на мелкие кусочки.
   И он, как сноп, повалился на руки грека.
  
  
  
  18
  
   Была тишина. Никогда не слышал он такой тишины. Не было ни звука. Ни
  звука... Тишина всегда содержит в себе какие-то звуки. Но тут было что-то
  не так. Не было никакого звука, абсолютно никакого. Притихли даже
  предметы, которым вовсе не свойственна тишина. Это была агрессивная
  тишина, направленная против него. Такая тишина... Такая тишина... Где же
  шорохи? Не может быть такой тишины. Такая тишина... такая тишина. Ну,
  брось, будь нормальной тишиной, с шорохами и со всем прочим. Такая
  тишина...
   Послышался шорох, которого он так желал. И он открыл глаза. Он видел,
  как он бежит к греку, и слышал, как стреляет артиллерия, - нет, это не
  артиллерия, это пулемет. Он забыл об артиллерии, когда бежал. Он слышал
  только треск пулеметов, - но ведь была и артиллерия. Да, честное слово, -
  вы меня не обманете, - я знаю, что стреляла и артиллерия. И тут он увидел
  хлеб. Целую гору хлеба. Черного хлеба с потрескавшейся корочкой - точно
  лопнувшая колбаса. Он не поверил и привстал.
   - Где же?.. - сказал он и удивился, услышав собственный голос.
   Кто-то вошел. Он услышал гул артиллерийской канонады.
   - Что это? - спросил Квейль.
   - Инглизи, - услышал он голос. Он рассчитывал увидеть Нитралексиса. Но
  это был какой-то маленький грек в темно-коричневой