ывал, что им попадется по дороге какая-нибудь автомашина,
  даже если Янина занята немцами, но они нигде не встретили ни одного
  грузовика. Не видно было ни солдат, ни мулов. Квейль начинал думать, что
  немцы действительно заняли Янину. Он чувствовал себя сейчас лучше, чем за
  все время с тех пор, как бежал под пулеметным огнем. Но голова по-прежнему
  разрывалась на части, и, когда его сапоги скрипели, что-то больно стреляло
  в переносицу. Шаровары его были разодраны внизу, но он даже не подумал
  засунуть их в голенища. Куртка казалась слишком тяжелой, и ему было жарко
  в ней, но он не хотел бросить ее. Хуже всего был голод. Он жевал хлеб,
  который насовал в карманы, но этого было недостаточно, и он ощущал резь в
  желудке.
   - Еще далеко? - то и дело спрашивал он высокого грека.
   - Нет, километров семь.
   Они миновали грубо отесанный деревянный столб с надписью: "километр
  22". Маленький грек тащился позади, все время разговаривая с высоким
  греком.
   - Мы попадем прямо в лапы к немцам, - говорил он. Квейль не мог без
  смеха смотреть на его крохотное, обросшее щетиной лицо.
   - Да, дело плохо, - отвечал другой грек. - Но не все ли равно?
   - Зачем же мы идем? - продолжал маленький грек.
   - Я хочу пробраться как можно ближе к дому. А зачем идет твой инглизи?
   - Он сумасшедший. Он идет пешком из Баллоны - только представь себе! Я
  бы предпочел, чтоб меня убили.
   - Почему