ись в такт ее рыданиям,
  и по всему телу разлилось блаженное тепло, и руки его дрожали вместе с ее
  телом, и голова стала тяжелой... Ибо здесь было все: здесь был и сбитый
  самолет, и то, как он упал на руки грека, и "инглизи", и Нитралексис, и
  Деус, и падение, и страсть, и жара, и холод - и все.
   Она подняла голову. Он взглянул на нее зрячими глазами и все
  почувствовал, ему только нужно было ее лицо, чтобы оно сказало ему.
   - Твое лицо... - сказала она, протягивая руку и касаясь повязок.
   - Не сердись, - сказал он. - Я такой грязный.
   - Идем скорей... твое лицо... Ах, Джон...
   И она снова заплакала.
   - Это ничего, - сказал он. - Ничего, Елена. Все в порядке.
   - Мне сказали, что видели, как ты разбился. Вот что мне сказали.
   - Правильно. Но я уцелел. И остался жив.
   Она смотрела на него не мигая и не отрывая глаз, затем повела его по
  коридору, в операционную и плакала, когда они шли по коридору, и смотрела
  на ставшие черными повязки на его лице, а он думал... и чувствовал
  исходившую от нее теплоту... и не хотел идти с ней в операционную... Он
  вдруг осознал весь хаос и неразбериху в госпитале, всеобщую суету и
  беспомощность, неуверенность и совершеннейшую безнадежность, и ему
  хотелось скорей бежать отсюда...
   - Я в полном порядке. Я в полном порядке, - повторял он, когда они
  вошли.
   Врач был в операционной и, не говоря ни слова,