лова, взялся за ножницы.
  Наклонившись над столом, Квейль увидел свое отражение в полированном
  металле медицинского тазика, и его поразили черные тряпки, окутывавшие
  почти все его лицо, и щетина, пробивавшаяся между повязками, и распухшая
  губа, и дикий, безумный взгляд, и иссиня-черный цвет кожи, не прикрытой
  повязками, и пятна, и ссадины, и грязь на лице. И тут он понял, что лицо у
  него изодрано в клочья, а сам он и его одежда имеют беспорядочный, дикий
  вид. Врач разрезал повязки, но они не поддавались, так как присохли к
  лицу. Сестра принесла тазик с водой и окунула его лицо в воду, чтобы
  растворить запекшуюся кровь. Он почувствовал боль от холодной воды где-то
  внутри и в ранах, вздрогнул, и, словно падающий легкий снежок, ощутил руку
  Елены у себя на затылке. Он слышал, как Елена рассказывала о нем врачу и
  сестре, а ее пальцы в это время шевелились у него на затылке, как пушок
  чертополоха на ладони... И ему не хотелось двигаться, но сестра подняла
  его голову, и он почувствовал, как затвердевший парашютный шелк отделяется
  от его лица, и ощутил бесформенные очертания своих щек и лба.
   - Как ты добрался? Что с тобой было? Мне говорили, что видели, как тебя
  сбили и самолет упал в расположение итальянцев.
   - Мне повезло. Деревья ослабили толчок при падении; и я не был ранен -
  вот только лицо. Ты помнишь Нитралексиса - грека, с бородой?
   - Летчика? Да, помню. Его