е было анестезирующих средств. Ему не
  нравились эти тугие чистые бинты, которыми перевязывали его голову, и этот
  холодный непромокаемый шелк, гладко ложившийся на волосы. Он видел
  обреченность во всем, что делали эти люди. Ничего не было точного. Все
  делалось кое-как, без внимания, наспех.
   Елена не возвращалась, и он понял, что здесь слишком много работы и она
  не в состоянии оторваться хоть на минуту из-за спешки. В этом
  чувствовалась обреченность. Он видел ее, слышал ее запах, и им овладел
  страх. Как можно скорее надо убраться отсюда, пока это не захватило и его.
   - Мне нужно бы переодеться, - сказал он сестре, когда швы были
  наложены.
   - У нас ничего нет. Может быть, греческое...
   - Что угодно, - сказал Квейль. - Я хотел бы только мою куртку. Одну и
  другую.
   - Они грязные...
   - Все равно. Я очень хотел бы. Пожалуйста, - сказал он спокойно, но
  настойчиво.
   - Не следовало бы, но я принесу, - сказала сестра и ушла.
   Она вернулась с его куртками - летной и обыкновенной синей. Она
  принесла еще очень плотную гимнастерку цвета хаки и брюки такого же цвета.
  Он не стал расспрашивать, где она достала брюки, - он знал, что лучше об
  этом не спрашивать. Пока он одевался, она стояла тут же, и опять он
  почувствовал, какая здесь лихорадочная спешка, он мог прочесть это в тех
  взглядах, которые она бросала на него. Он готов был