няни. Кто-то окликнул
  ее, когда она проходила мимо собравшихся в кучу врачей и сестер. Она
  подошла.
   - Подержите-ка, - сказал один из врачей. Она машинально взяла в руки
  тазик и смотрела, как врач тупым скальпелем кромсает дряблое тело старого
  грека, который смотрел широко раскрытыми глазами, не моргавшими даже от
  света. Она думала, что было бы, если бы она вдруг ушла сейчас. Она видела
  сумятицу вокруг. Она понимала, что, помогая этому человеку, тем самым
  отказываешь в помощи другому, и тот или умрет, или будет страдать от боли.
  И все так... Все вокруг. "Готово", - сказал врач, и сестры и второй врач
  перешли к следующему раненому.
   Елена безучастно смотрела на все это. Она поспешила уйти, пока ее опять
  не нагрузили работой. Быстро прошла она по длинному коридору, где на полу
  валялись раненые, потом через большую палату, где на койках лежали
  умирающие. Она чувствовала себя посторонней. Посторонней всему, кроме
  того, что имело отношение к Джону. Когда он был с ней, безнадежная
  обреченность исчезала. Он был движение, движение без обреченности. А здесь
  сейчас было только милосердие, потерявшее цель. Джон отвергал милосердие,
  она знала это, потому что оно было связано с безнадежностью и с ожиданием
  немцев. Она не станет их ждать. Это значило бы отказаться от жизни, а она
  слишком долго ждала Джона, хотя и считала его погибшим. Она так долго
  ждала его,