н вспомнил, как еще школьником
  постоянно думал, что настанет день, когда придется умереть, и этот день
  настанет неминуемо, и тогда конец всему, и это самое худшее, - ты не
  будешь больше ходить, пить, спать, а другие останутся в живых, - и это
  самое худшее, потому что все останется, хотя тебя не будет.
   - Почему ты не перейдешь обратно в ту машину? - спросила Елена. - Я
  чувствую себя хорошо.
   - А почему мне не остаться здесь? - возразил он.
   - Не будь упрямцем.
   - Ты нелепо ведешь себя. Зачем ты остаешься в машине во время бомбежки?
   - А ты почему остался?
   - Я не успел выйти.
   - И я тоже.
   - Ну ладно, - уступил он.
   - Это только до Ламии, - объяснила она. - Там есть госпиталь.
   - Тебе лучше не появляться в госпитале.
   - Я выйду до того, как мы приедем туда.
   - А далеко это?
   - Шофер говорит - почти приехали. Он знает моего брата.
   - Правда?
   - Правда.
   И опять Квейль увидел, что машина остановилась и шоферы бегут в поле.
  Он лег на пол, и Елена легла рядом с ним. Он обвил ее рукой свою шею и
  повернул ее лицом к себе. Он поцеловал ее совсем спокойно, просто,
  уверенно; она вспыхнула и задрожала, и он прижал к себе все ее тело. Земля
  опять сотрясалась от бомб, и он чувствовал, как это сотрясение передается
  им, и ему уже ничего не надо было - только оставаться вот так и
  чувствовать, что Елена отдает ему то, что и он отдает ей.