вался на "Харрикейнах", так как теперь ему предстояло вступить в
  эскадрилью "Харрикейнов". Летать было приятно, но это поддерживало в нем
  чувство угнетенности. Ведь это значило вернуться к прежнему, а ему не
  хватало товарищей по восьмидесятой эскадрилье, с которыми у него было
  взаимное понимание, ободрявшее его и поддерживавшее в нем присутствие
  духа.
   Он забирался в "Харрикейн", стоящий на песке огромного аэропорта, и
  привычным движением заводил мотор. Ему нравилось сильное, бодрящее
  ощущение от сознания, что ты окружен металлом; у машины был холодный,
  внушительный вид. Ему нравилось мощное впечатление, которое она
  производила, и ее массивность по сравнению с "Гладиатором". Ему нравились
  ее взлетность и способность быстро набирать высоту. Но и только. Он скучал
  по крутым петлям и разворотам, которые возможны на "Гладиаторе". Он знал,
  что ему уже никогда не придется делать их. Летая на "Харрикейне", он все
  время чувствовал, как эта машина медлительна и неповоротлива по сравнению
  с "Гладиатором". И потом он все время терял сознание. Это происходило с
  ним при каждом быстром развороте. Кроме того, он чувствовал онемение и
  боль в ногах, и все его тело испытывало большое физическое напряжение.
   И он потерял вкус к делу. Ему не хотелось опять идти в бой. Это чувство
  его не покидало. Он не верил в самую войну. Он не верил в руководящую
  группу,