чало, потому что теперь ему многое стало
  ясным, а это было для него очень важно. В его ушах все еще звучали слова
  Манна о том, что надо дожить до лучших времен. Уцелеть на этом этапе и
  дождаться нового. Но эта мысль - только начало. И Квейлю ничего не
  оставалось, как самому додумать ее до конца, либо ждать, когда удастся
  поближе познакомиться с Манном и с его взглядами. Он все время тосковал о
  Елене. Теперь он мог бы рассказать ей многое, о чем они не сумели говорить
  на Крите, о чем он пробовал говорить - и не мог. Теперь он жаждал этого.
   В тот же вечер он выехал поездом в Александрию. Он спал в купе,
  скорчившись на гладком кожаном сиденье, а поезд вихрем несся по пустыне,
  наполняя громом деревни. Временами Квейль просыпался, как от толчка, когда
  промелькнувшая за окном стена отражала эхом грохот колес. В такие
  мгновения он вскакивал на сиденье, охваченный тревогой, - это давали себя
  знать нервы после пережитых бомбежек. Один раз ему приснился странный сон,
  будто он мчится вниз по скалам, все время оглядываясь, бежит ли за ним
  Деус с револьвером в руке; и иногда он видел позади Деуса: тот стрелял в
  него и смеялся. Когда в окно проник красный луч поднявшегося над
  горизонтом солнца, он сел, натянул сапоги и стал ждать станции, на которой
  ему предстояло сделать пересадку, чтобы углубиться в пустыню.
   Уже близилось к полудню, когда поезд подошел