ребность попросить у него извинения за эту грубость.
   - Ничего, - ответил тот с улыбкой.
   - Это один из ваших офицеров? - спросил Квейль.
   - Да. Он привез нас с Кипра.
   - Неприятный человек.
   Георгиос пожал плечами.
   - Они везде одинаковы. Другого мы от них и не ждем. - И, вспомнив, что
  Квейль тоже офицер, прибавил: - Прошу извинения.
   - Ничего. Я о них такого же мнения.
   - Пойду к себе, - сказал Георгиос. - Он прав. Мы очень
  недисциплинированны. Только он не умеет себя вести. Да нам-то все равно;
  лишь бы он не мешал нам, когда дело дойдет до боя. Ну, пойду.
   - Куда вас везут?
   - Не знаю. И никто, кажется, не знает. Позвольте-ка, я запишу вам свое
  полное имя.
   Он вынул грязный огрызок карандаша и стал искать бумагу. Нашел обрывок
  газеты, тщательно вывел на нем латинскими буквами свое имя и фамилию и
  добавил: "Греческая армия". Потом передал карандаш и бумагу Квейлю. Тот
  тоже написал свою фамилию и номер и отдал Георгиосу:
   - Может быть, еще встретимся до конца войны.
   Георгиос протянул Квейлю руку и улыбнулся. Квейль чувствовал к нему
  такую же симпатию, как к Нитралексису, Мелласу, большому греку и
  маленькому греку. Его радовал здравый смысл этого уже немолодого человека,
  и это отодвинуло на задний план раздражение, вызванное глупостью и
  бесцеремонностью английского офицера и его коллег, которые стоят там и
  бессмысленно