авил
  себе большого грека, похожего на Христа, и маленького грека. Он
  чувствовал, что теперь снова может летать, хотя самое главное - это дожить
  до лучших времен. Он старался разобраться в том, что говорил Манн. Понял,
  как нелогично было с его стороны поддаваться внезапному чувству неприязни
  к офицерам на станции. Ему неожиданно пришло на ум, что, может быть,
  некоторые из них или даже все они думают, как он. Но дело не в том, что
  они офицеры. Дело в том, что стоит за ними, и, даже допуская, что они
  чувствуют то же самое, что и он, он вынужден относиться к ним
  отрицательно.
   Он ни на минуту не причислял себя к той же категории. Острое ощущение
  различия между ним самим и бездарностями наверху, и наряду с этим -
  воодушевление и здравый смысл, составлявшие в его глазах характерную черту
  Георгиоса, большого грека и других, ушедших в горы, неразрывно связывались
  для него с теми чувствами, которые вызывали в нем бессмысленное поведение
  людей, устроившихся в соседнем купе. И он опять подумал о Елене. Он ни на
  минуту не сомневался, что она жива, и постоянно спрашивал себя, что она
  стала бы делать на его месте.
   В Мерса-Матру его ждала машина. Он кинул свой чемодан в кузов, а шофер
  положил туда тяжелый постельный тюк и крытую зеленой холстиной складную
  кровать. Это были новые вещи, ему выдали их в Каире. Машина пошла вдоль
  берега, по асфальтированной