ти не нарушали его одиночества. Иногда у него возникало желание
  поговорить с Гореллем, но мешала собственная замкнутость.
   С пустыней он тоже опять освоился. Стояла жара, так как дело было в
  июне. Аэродром засыпало песком, и ветер взметал его. Иногда все вокруг
  покрывалось пылью, как и прежде. А когда не было пыли, мучили пот и мухи,
  ночная сырость и утренний холод. Мухи и пот были тоже прежние, как пыль и
  жара. Казалось, стоит отделаться от мух и перестанешь потеть. Ощущение
  влажного пота на лице, смешанного с пылью и превратившегося в какое-то
  тесто, было отвратительно. Раздражающий зуд от пыльной рубашки
  чувствовался на спине, даже когда рубашки не было. Патрулирование
  продолжалось своим чередом; в военных действиях было затишье, которое
  угнетало однообразием и напряженностью ожидания. А на земле Квейль
  чувствовал себя одиноким; ему не хватало того дружеского общения, которое
  в восьмидесятой эскадрилье не нарушалось даже скучными патрульными
  полетами.
   Однажды у него заело шасси, и ему пришлось посадить свой "Харрикейн" на
  брюхо. Посадка происходила на большой скорости, и в то время как самолет
  тащился по каменистому грунту пустыни, Квейль испытал нечто вроде прежнего
  возбуждения. Механики и летчики кинулись к нему, помогли ему выйти из
  кабины и принялись взволнованно толковать о происшедшем, но он остался
  безучастным,