ствуют, - в конце концов узнаем друг друга. Само
  собой получится, что мы сойдемся вместе. Манн, я, Георгиос, Горелль и
  греки... Квейль понял, как он нуждался в этом напоминании, что в его
  собственном кругу есть кто-то, думающий, как он. Теперь он уже больше не
  чувствовал себя уродом. Они еще стояли, но Квейль уже представил себе
  обязательства, которые таит в себе продолжение подобного разговора; к нему
  вернулась его прежняя замкнутость, и он смущенно сказал:
   - Я должен пойти рапортовать.
   - Да, - ответил Горелль, тоже испытывая неловкость.
   - Скажи... - произнес Квейль и запнулся: - Как насчет того, чтобы
  выпить? Попозже, перед обедом...
   Это предложение удивило юношу и доставило ему не меньше удовольствия,
  чем самому Квейлю.
   - Охотно, - сказал он.
   Они разошлись.
   Квейль уже не чувствовал прежнего одиночества. Он вошел в оперативную
  часть с радостной уверенностью, что его взгляды - не уродство. Что они -
  достояние многих, нечто коллективное, и чем дольше будет так продолжаться,
  тем многочисленнее будет этот коллектив, и даже если ты сам будешь сбит,
  останется много других, и наступит день, когда все они объединятся. Это
  только вопрос времени: они договорятся, и все изменится. Манн говорит: все
  дело в том, чтоб дожить до лучших времен. А я прибавлю: все дело в сроках.
  Это зреет. Дождаться и увидеть. Вот что важнее всего. Именно это. И тут
  поставим