чего напиток делался мутный, как облако.
  Все время греки возбужденно о чем-то толковали, а летчики обменивались
  между собой замечаниями по-английски. Разговор прерывался, когда они
  поворачивались к грекам, и греки молча улыбались им, а они улыбались
  грекам. Это молчание говорило больше слов и не нуждалось ни в каких
  пояснениях.
   Вскоре вернулся грек, которого услали из кафе. С ним был другой, одетый
  по-европейски, в пиджачную пару и коричневые ботинки. На голове у него
  была серая шляпа.
   - Вы англичане? - спросил новый грек по-английски.
   - Да.
   - Летаете? Сражаетесь? Ого! Добро пожаловать. Вы сражаетесь?
   - Да.
   Он повернулся к другим и сказал что-то по-гречески, потом снова
  обратился к летчикам:
   - Вы чудесные ребята. Мы видели сегодня, как вы прилетели. Ах, как
  хорошо!
   Греки что-то наперебой кричали ему, а он прислушивался.
   - Они просят передать вам свое приветствие. Они рады вас видеть в
  Ларисе и пьют за ваше здоровье. Все пьют. Да.
   Люди кивали головами, улыбались и поднимали рюмки. Вэйн встал,
  поклонился и тоже поднял рюмку. "Эллас", - сказал он, и, услышав от
  англичанина первое греческое слово, означавшее "Греция", - Вэйн заучил его
  в Аргентине, - греки сгрудились вокруг него, затопали ногами и осушили
  свои рюмки.
   - Моя фамилия - Георгиос. Я из Австралии - вот смотрите!
   Грек вытащил из кармана