скрипит сбруя, фыркает и
  бьет копытами упитанный, до лоска вычищенный скребницей конь_...
   Элька уже не помнила, как кочевала потом то с одним, то с другим
  обозом.
   Маленький котенок Кетенхейве внушал Эльке доверие. Девушка и котенок
  были молоды, они играли друг с другом. Им нравилось комкать рукописи
  Кетенхейве и бросаться ими. Когда Кетенхейве, закончив свои многочисленные
  дела, в которые он все глубже и глубже погружался и которые все больше и
  больше разочаровывали его, возвращался домой, Элька кричала: "Хозяин
  идет!" Хозяином Кетенхейве был, видимо, и для нее. Но вскоре возня с
  котенком наскучила Эльке. У нее портилось настроение, когда Кетенхейве
  сидел вечером за своими бумагами, в ту пору еще одержимый желанием
  помогать, строить, залечивать раны, возделывать хлеб; они решили
  обвенчаться, потому что их дружба дала трещину.
   Этот брак все осложнил. Во всех анкетах, которые были придуманы
  национал-социалистами, но доведены до полного совершенства их победителями
  - во всех этих анкетах Кетенхейве числился теперь зятем покойного
  гаулейтера. Это многих настораживало, хотя самого его нимало не
  беспокоило; Кетенхейве всегда был против того, чтобы родственники
  политических врагов, а стало быть, и его жена, подвергались
  преследованиям. Хуже, что сам брак пришелся ему не по душе. Кетенхейве был
  холостяк, одиночка, может быть, сладострастник, может быть, анахорет, он и
  сам толком этого не знал, колеблясь между разными формами бытия. Верно
  было