вечерам
  разбавлял бы эту затхлую воду ромом. Он закончил бы перевод "Le beau
  navire", беседовал бы в грозовые ночи с Элькой, может быть, получал бы,
  как депутат, письма и отвечал на них, хотя это уже никому не приносило бы
  пользы; а однажды он бы умер, и тогда на правительственных зданиях
  Гватемалы и перед испанскими верандами других дипломатических
  представительств приспустили бы флаги. _Его превосходительство Кетенхейве,
  германский посланник, почил в бозе_.
   Фрост-Форестье продолжал настаивать. Его звали секретарши, телефонные
  аппараты, магнитофоны. Кетенхейве молчал. Недостаточно жирна приманка?
  Мышь еще чует ловушку? Фрост-Форестье упомянул, что Кетенхейве будет
  принят на дипломатическую службу. Какие перспективы! Если партия
  Кетенхейве победит на выборах, он станет министром иностранных дел.
   - А если снова произойдет смена правительства, вы будете вашим послом в
  Москве.
   Фрост-Форестье не верил в победу оппозиции на выборах.
   - Меня сочли бы персоной нон-грата, - сказал Кетенхейве.
   Фрост-Форестье криво усмехнулся:
   - Возможно, время работает на вас.
   Чувствовал он это опять по моче? Договорятся ли они все-таки?
   Фрост-Форестье ушел в свою казарму, к щебечущим губкам секретарш, к
  гудящим проводам, к таинственным, беспроволочным переговорам.
   Кетенхейве велел отвезти себя в Годесберг, город, как гласила легенда,
  пятидесяти вышедших в отставку обер-бургомистров, которые подражали теперь
  одному великому образцу и, как полип у Моргенштерна, поняли, зачем они
  пришли