мо, это неизбежно.
  Жители Розендорфа, деревни роз, на противоположном берегу, пробуждаются от
  послеобеденного сна. На стол подают кофе. И к этому столу пригласят
  генералов. Они кажутся себе розовыми лепестками, плывущими в черном омуте.
  Чего-чего только не вылезет из глубины! Жабы, водоросли, умерщвленные
  недоноски. Может, какая-нибудь жаба вспрыгнет на лист розы, залезет на
  стол и скажет: "Беру на себя все хозяйство". Хорошо, если у генерала
  окажется при себе, сабля. Кельнеры кланяются, Кетенхейве всегда давал
  слишком щедрые чаевые, и хорошо, что он это делал, поэтому на сей раз
  администраторы смерти отпустили его с миром.
   Черный правительственный автомобиль Фроста-Форестье ожидал Кетенхейве.
  Фрост-Форестье продолжал приучать Кетенхейве к удовольствиям, которые
  государство и жизнь предоставляют крупным чиновникам и посланникам. Садясь
  в машину, Кетенхейве увидел дом французского верховного комиссара, над
  крышей дома развевался трехцветный флаг. Le jour de gloire est arrive!
  [для нас день славы настает (франц.) - строка из "Марсельезы"] Настал ли
  он уже, день славы? Или, быть может, он настает неоднократно? В течение
  ста пятидесяти лет один день славы за другим? Еще не так давно это было,
  но кажется, что с тех пор прошло очень много времени. Еще не так давно это
  было, когда трехцветный флаг развевался в Америке, а свободе поставили
  статую; qu'un sang impur abreuve nos sillons [нечистая кровь напоит наши
  борозды (франц.) - строка из "Марсельезы"].
   Вот уже полтора столетия нации кричат