ишь одно - женитьба оказалась ему не по плечу и доставляла излишние
  заботы. Вдобавок он женился (и с удовольствием) на девочке, которая по
  возрасту годилась ему в дочери, и рядом с ней, такой молодой, ему пришлось
  признаться, что сам он еще не стал взрослым. Они подходили для любви, но
  не для совместной жизни. Он умел наслаждаться, но не умел воспитывать.
  Кетенхейве не очень-то ценил воспитание, но видел, что Элька чувствует
  себя несчастной от избытка свободы. Она не знала, что делать с этой
  свободой. Она терялась в ней. Кажущаяся безмятежной жизнь представлялась
  Эльке бескрайним океаном, омывающим ее со всех сторон, океаном пустоты,
  чье бесконечное уныние оживлялось лишь волнами удовольствий, пеной
  пресыщения, ветром минувших дней. Кетенхейве встретился на жизненном пути
  Эльки, как дорожный указатель, но лишь для того, чтобы сбить ее с верного
  пути. А потом после множества слияний Кетенхейве пережил новое для него (и
  ему не предназначенное) гнетущее чувство смертной тоски, чувство смертного
  греха, какое возникает у праведников. Зато он впервые утолил свой голод.
   Элька бурно требовала любви. Она была чувственной женщиной, разбуженная
  в ней жажда нежности не знала границ. Она говорила: "Обними меня крепче!"
  Она вела его руку. Она говорила: "Погладь меня!" У нее горели бедра, все
  тело ее пылало, она говорила непристойности, она кричала: "Возьми меня!
  Возьми меня!" И Кетенхейве терял голову, он вспоминал о том, как он
  голодал, как скитался по улицам чужих городов, куда его забросило
  отвращение