л, в этой
  совещательной комнате, где он всегда усердно и плодотворно работал, он
  нанес их партии непоправимый вред и скомпрометировал ее.
   Кородин тоже посмотрел на Кетенхейве, но в его взгляде был не упрек, а,
  скорее, ожидание. Кородин снова подумал, а не изменил ли Кетенхейве свои
  взгляды, не провел ли это время в церкви, моля бога о просветлении, и не
  поднимется ли он сейчас перед ними со словами: господь умудрил меня, я
  стал другим человеком. Беседу с богом Кородин счел бы уважительной
  причиной опоздания и простил бы Кетенхейве. Но Кетенхейве ни слова не
  сказал о просветлений, а лишь пробормотал в свое оправдание что-то
  невразумительное и ни к чему не обязывающее и сел на свое место. Но сел он
  (только они не заметили этого) как нерадивый, пристыженный ученик, который
  не может придумать никакого оправдания своей лени. Он сегодня проболтался
  без дела. Как старая лодка, оторвавшаяся от причала, скользил он, уносимый
  изменчивыми течениями дня. Кетенхейве задумался. Ему нужно следить за
  собой. От какого причала он оторвался? Он потерял Эльку, дочь гаулейтера,
  сироту войны, и теперь не думал о ней, как о женщине, он представлял ее
  себе ребенком, которого ему доверили и которого он не уберег. Этот ребенок
  - или узы нежных к нему чувств - был причалом Кетенхейве, опорой в
  бурлящем потоке, якорем его лодки на опустевшем (как стало теперь ясно)
  житейском море, а теперь якорь утонул, оторвался от лодки, цепь порвалась,
  якорь навсегда остался на дне, в жуткой, неведомой, ужасающе темной
  пучине.