Бедный маленький якорь! Он плохо его чистил. Дал ему заржаветь.
  Кем стала Элька, живя с ним? Пьяницей. Куда упала она, пьяная? В объятия
  лесбиянок, в объятия тех, кто навеки проклят любовью. Он не уберег Эльку.
  Не понял, как это сделать. Он все заседал в комитетах, писал сотни тысяч
  писем, выступал в парламенте, вносил поправки в законы, но ничего не
  понял; ему надо было оставаться с Элькой, идти в ногу с молодежью, и,
  возможно, не соверши он столько ошибок, это означало бы для него идти в
  ногу с жизнью. Ведь достаточно одного человека, чтобы придать смысл жизни.
  Работы одной мало. Политики одной мало. Они не спасали его от чудовищной
  пустоты бытия. Пустота была кроткой. Пустота не обижала его. Она не
  протягивала к, депутату свои призрачные руки. Она не душила его. Она
  только существовала. Только сохранялась. Пустота предстала перед
  Кетенхейве, познакомилась с ним, и теперь у него раскрылись глаза, теперь
  он видел ее, видел повсюду, и пустота эта уже никогда не исчезнет, никогда
  не скроется с его глаз. Кто она? Как выглядит? Пустота - это Ничто, она не
  имеет внешности. Она похожа на все. Похожа на комитет, похожа на
  парламент, на город, на Рейн, на страну, все это - пустота, Ничто в его
  страшной, нерушимой бесконечности, ибо Ничто не подвластно даже смерти.
  Ничто и есть истинная вечность. И вместе с тем Кетенхейве вполне отчетливо
  ощущал свое бытие, он существовал, кое-что значил и понимал это; его
  окружало, его пронизывало Ничто, и все же он был частицей в себе,
  личностью,