одинокой и замкнутой перед лицом пустоты, что и давало ему
  некоторую надежду, крошечный шанс в пользу Давида против Голиафа, но тот
  Давид не предавался грусти. Кетенхейве же был исполнен грусти. Кородин мог
  бы ему сказать, что грусть - это смертный грех. Но разве помогло бы
  Кетенхейве, если бы он знал об этом? А кроме того, он это знал, он был не
  глупее Кородина.
   Кетенхейве не понимал больше языка, на котором говорили в комитете. На
  каком же они говорили? На китайском? Они говорили на комитетско-немецком
  языке. Но ведь Кетенхейве владел им! Ему надо снова вспомнить этот язык.
  Кетенхейве покрылся испариной. Он вспотел от напряжения, силясь понять, о
  чем шла речь на совещании, но остальные тоже обливались потом. Они
  обтирали его носовыми платками, вытирали лица, вытирали лоснящиеся лысины,
  вытирали затылки и засовывали платки под размокшие воротники. В комнате
  стоял запах пота и лаванды, и такой же запах шел от Кетенхейве: всегда
  что-то где-то гниет, и всегда кто-нибудь пытается цветочным одеколоном
  заглушить смрад.
   Члены комитета казались ему теперь игроками, сидевшими за рулеткой. Ах,
  сколь тщетны их надежды, шарик подпрыгивал, счастье убегало прочь!
  Хейневег и Бирбом напоминали мелких игроков, делавших маленькие ставки и
  старавшихся каждый по своей системе выманить у фортуны суточные. А ведь
  игра велась на людей, на крупные суммы, на будущее. Это был важный
  комитет, которому предстояло обсудить важные вопросы, построить людям
  дома. Но как все это было сложно! Каждое предложение