надо было провести
  через опасные водовороты, если уж его как ходатайство записывали на
  бумаге, а бумажный кораблик так легко терпел крушение, наскакивал на один
  из тысячи рифов, давал течь и тонул. Вмешивались министерства и другие
  комитеты, затрагивались вопросы равновесия затрат, долгосрочных кредитов,
  налогового права, следовало также учесть размеры квартирной платы,
  интересы беженцев, компенсацию пострадавшим от бомбежек, права владельцев
  недвижимостью, обеспечение инвалидов, надо было избежать столкновений с
  законами немецких земель и с правами городского самоуправления, да и как
  можно было дать что-то бедным, если никто ничего не хотел отдавать, как
  можно было осуществить экспроприацию, если конституция защищала частную
  собственность, и хотя в некоторых случаях решались осторожненько что-то
  экспроприировать, сразу же возникала возможность новых несправедливостей.
  Как только какой-нибудь простофиля попадал в дебри параграфов, начинались
  всяческие злоупотребления. Кетенхейве вслушивался в цифры. Они журчали у
  него в ушах, как вытекавшая из кранов вода, внушительные, но ничего не
  говорящие. Шестьсот пятьдесят миллионов из общественных средств. Столько
  же из государственного бюджета. Специальные средства для экспериментов,
  всего-навсего пятнадцать миллионов. Кроме того, были еще поступления от
  сокращения ссуд под залог недвижимого имущества. Кородин читал цифры,
  время от времени поглядывая на Кетенхейве, словно ждал от него возражений
  или одобрения. Кетенхейве молчал. Он вдруг почувствовал,