к родителям Эльки, он вспоминал о тысячекратном соблазне
  витрин, о назойливых манекенах в наивно-непристойных позах, о развешенном
  белье, о рекламах, на которых женщины натягивали чулки по самые бедра, о
  девушках, языка которых он не знал и которые, леденя и обжигая, вереницей
  проходили мимо него. Истинное наслаждение до сих пор грезилось ему лишь во
  сне, во сне он испытывал плотские чувства, лишь во сне ощущал
  привлекательность женского тела, слияние в одно, ощущал чужое дыхание,
  горячие запахи. А поспешно удовлетворенная похоть в каморке, снятой на
  час, на парковых скамейках, в закоулках старой части города - разве можно
  было сравнить это с утомляющим соблазном нанизанных одна за другой секунд,
  с цепью минут, замкнутым кругом часов, колесом дней, недель и лет,
  соблазном навеки, да еще постоянной возможностью удовлетворять свои
  желания в брачном союзе, когда ты в ужасе, что этому не будет конца,
  решаешься на крайность.
   Элька ласкала его. В то время часто выключали свет. Темные ночи
  действовали угнетающе. Кетенхейве приобрел для работы аккумуляторную
  лампу. Элька ставила лампу рядом с кроватью, и яркий свет падал на
  лежавших, словно луч прожектора, выхватывающий из темноты ночной улицы
  голую парочку. Элька долго и внимательно рассматривала Кетенхейве. Она
  говорила: "В двадцать лет ты, наверное, был красивым". Она говорила: "Ты
  любил многих женщин". Кетенхейве было тридцать девять. Женщин он знал
  немногих. Элька говорила: "Расскажи мне что-нибудь". Она считала