фру, вдвое большую
  сумму, чем предусмотрено, и не окажется ли вдруг в конверте восемьдесят
  марок жалованья вместо сорока? Но Кетенхейве не решился произнести это
  вслух. Кородин снова поглядел на него выжидательно, даже ободряюще, однако
  Кетенхейве уклонился от его взгляда. Он боялся своих товарищей по фракции,
  боялся Хейневега и Бирбома, их удивления и возмущения. Кетенхейве
  казалось, будто по столу, за которым происходило совещание, начали
  двигаться трамваи, и эти трамваи вызванивали: мы тоже удвоим, удвоим ваш
  тариф; и он видел демонстрацию булочников, требовавших удвоить цену на
  хлеб, он видел, как владельцы зеленных лавок вносят изменения в таблички
  цен на овощи. Удваивание цифр на бумаге ничего не даст. Конверты
  по-прежнему будут тощими. Таков экономический закон, или одно из
  проявлений относительности. Кетенхейве очень хотелось побольше вложить в
  конверты, но он не знал, как это сделать; у него даже закружилась голова.
  Весь этот день он страдал от головокружения.
   Они говорили о квартирах для горняков в новом поселке возле терриконов,
  и какой-то специалист подсчитал количество квадратных метров,
  причитающихся каждому жителю поселка, а другой специалист придумал простой
  и дешевый способ кладки стен. Кородину принадлежали акции шахт. Горняки
  добывали уголь, и их труд непостижимым образом изменял текущий счет
  Кородина в банке. Горняки спускались в шахту, а Кородин подсчитывал новое
  сальдо. Горняки устало возвращались домой. Они шли через предместье мимо
  терриконов,