орые все росли, словно горы в доисторические времена,
  черные горы с плоскими вершинами и крутыми склонами, изменявшие ландшафт;
  на их пыльных вершинах чумазые ребятишки играли в сыщиков и убийц, в
  Виннету и Олдшэттерхенда.
   Кетенхейве представил себе горняка, входящего в новый дом, о котором
  шла сейчас речь в комитете, дом, потребовавший от них столь тщательных
  предварительных подсчетов, дом, который они узаконили, выделив для него
  необходимые средства, утвердив эти горделивые цифры, выписанные на бумаге.
  Вот горняк входит в свою экономичную квартиру из минимального количества
  квадратных метров, подсчитанных специалистом. Он будет жить здесь со своей
  женой и детьми, а также с родственниками, которых неожиданно послали ему
  судьба, несчастье или безработица, и с постояльцами, чьи деньги нужны ему
  для уплаты очередного взноса за отвратительную, неудобную, слишком
  массивную и надменную мебель, за спальню "Эрика", за гостиную "Адольф", за
  эти "комнаты ужасов", "грезы домашних хозяек", выставленные в витринах
  магазинов, торгующих мебелью в рассрочку. Горняк у себя дома. Со всех
  сторон врываются голоса, урчание, крики, треск и кваканье десятков ртов и
  репродукторов, вопли, ругань, проклятья, пересуды и болтовня, "Ифигения в
  Тавриде" и объявления о тотализаторе - все это проникает сквозь
  построенные специалистами самые дешевые стены, и горняк с тоской
  вспоминает о шахте, вспоминает о глубокой штольне, и ему кажется, что там,
  среди треска отбойных молотков, среди грохота падающих глыб,