Чем же отличаются эти поселки от
  национал-социалистских поселков для многодетных, от поселков штурмовиков и
  эсэсовцев? Разве лишь тем, что они еще теснее, еще беднее, еще жалче. Если
  взглянуть на чертежи, ясно видно, что продолжают строить все в том же
  нацистском стиле, а если прочитать фамилии архитекторов, то обнаружишь,
  что продолжают строить прежние нацистские архитекторы. Хейневегу и Бирбому
  нравился этот коричневый стиль, и они считают, что с архитекторами все в
  полном порядке. Программа национал-социалистского Союза многодетных была
  программой и Хейневега с Бирбомом, была их средством усмирить население,
  их социальным прогрессом. Так чего же хотел Кетенхейве? Революции? Какое
  великое, какое прекрасное, какое замаранное слово! Кетенхейве не хотел
  революции, потому что уже не мог ее хотеть - ее как будто больше не
  существовало. Ему казалось, что революция умерла, иссякла. Революция была
  детищем романтики, кризисом полового созревания. У нее было свое время. Но
  ее возможности остались неиспользованными. Теперь она, думал Кетенхейве,
  стала трупом, сухим листком в гербариуме идей, мертвым понятием,
  устаревшим словом из Брокгауза, более не существующим в повседневном
  языке. И только восторженный юнец мог еще какое-то время мечтать о
  революции, но даже и в этом случае она оставалась всего лишь понятием из
  царства грез и мечтаний, цветком, лишенным аромата, - вот именно, голубым
  цветком из романтического гербария. Время трогательной веры в свободу,
  равенство и братство миновало,