обственности,
  которую специально поощряют для успокоения классовой зависти; он уничтожит
  порабощение женщины, домашним хозяйством, порабощение мужчины семьей.
  Кетенхейве хотел рассказать о придуманной им башне и о тысячах хитроумно
  оборудованных и комфортабельных квартир, в которых смогло бы поселиться
  сознательное одиночество, гордо переносимое отчаяние. Кетенхейве хотелось
  бы построить мирские монастыри, отшельнические кельи для массового
  потребителя. Он знал людей, знал, как цепляются они за иллюзии, в которые
  сами давно уже не верят. Одна из таких иллюзий - семейное счастье. Ведь
  даже Кородин (не говоря уже о Хейневеге и Бирбоме, имевших трехкомнатные
  квартиры, битком набитые вещами и людьми) страшился вернуться к себе
  домой, в свой большой дом, доставшийся ему в наследство, вернуться к
  светскому обществу, к глупым и утомительным оргиям лжи, которые устраивала
  его жена, словно бес какой-то в нее вселялся, и которые наводили на него
  невыносимую тоску; вернуться к своим эгоистическим детям-подросткам,
  которые мучили и возмущали его; их постоянно воспитывали, но они все равно
  росли дикарями и досаждали ему своими холодными безжалостными лицами, всем
  своим обликом, скрывающим отвращение, жадность и грязь. Никакой радости не
  испытывал он и от своих знаменитых, застрахованных на крупную сумму картин
  голландских художников, от этих пейзажей с сытыми быками на тучных
  пастбищах, от этих вылизанных до блеска интерьеров, зимних сценок с
  конькобежцами, туманом и обледенелыми колесами водяных мельниц;